Никита Петров и Марк Янсен "Сталинский питомец" Николай Ежов"

Прочитал книгу историков Никиты Петрова и Марка Янсена "Сталинский питомец" Николай Ежов" (М, РОСПЭН, 2009, серия "История сталинизма"). Подробный портрет, хотелось бы прочитать такие же книги про Ягоду и Менжинского.
Collapse )

Виктор Серж "От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера"

Виктор Серж (Кибальчич) - колоритная и примечательная личность из портретной галереи первой половины ХХ века: революционер-идеалист, вначале увлекшийся советским проектом, затем ставший его жестким критиком. Прочитал его мемуары, в которых он описывает свою жизнь от мятежной юности до побега из охваченной 2-й мировой войны Европы в Мексику.

Виктор Серж родился в семье русских эмигрантов в Брюсселе, его отец, юнкер, разжалованный за участие в "Народной воле", был дальним родственником народовольца Кибальчича, мать - бросила ради отца Сержа свою семью в России, но рано умерла от туберкулеза. Семья бедствовала и Виктор с молодых лет примкнул к анархистам, жил в коммуне, был связан со знаменитой "бандой Бонно" во Франции, грабившей банки во имя идеалов анархии, отсидел в тюрьме и был депортирован из страны, затем участвовал в подготовке восстания синдикалистов в Испании. В 1917 он нелегально вернулся во Францию и был интернирован. В 1919 Серж оказался в Советской России, его обменяли в составе группы левых радикалов на арестованных ЧК после «заговора послов» французских дипломатов и офицеров. Серж вступил к РКП(б) и стал работать в Коминтерне, наладив издание его пропаганды на иностранных языках. У него были широкие знакомства в среде европейских левых, устремившихся в Москву, в книге много ярких портретов экзотических личностей с невероятными идеологическими и жизненными траекториями. Например, Пьер Паскаль, «глубоко верующий католик, он оправдывал «Суммой» святого Фомы свой переход в большевизм и даже одобрение террора» (впоследствии профессор Сорбонны и биограф протопопа Аввакума). Или, журналист Рене Маршан, ставший затем поклонником Кемаля Ататюрка.

Работа в Коминтерне привела Сержа и к первым разочарованиям в советском проекте - - пока разоренная гражданской войной страна голодала, для иностранных делегатов Кремль выстраивал параллельную реальность, и, к ужасу Сержа, большинство европейских коммунистов это устраивало. Серьезным испытанием для него стало и кровавое подавление Кронштадтского восстания 1921, позже из-за оценки этого события он рассорится с Троцким – для Сержа Кронштадт стал символом тоталитарного перерождения большевизма, а Троцкий и в эмиграции отстаивал свою тогдашнюю правоту, считая восставших за "Советскую власть без коммунистов" матросов контрреволюционерами. Негативно Серж оценивал и НЭП, он ярко живописует разгул коррупции и разложения элиты под влиянием его «угара». Он был противником и экспорта революции, на котором настаивал в 1923-24 Зиновьев, и который закончился серией провальных коммунистических путчей в Германии и Прибалтике (Серж по линии Коминтерна посещал Веймарский Берлин, оставив его яркие описания). Некоторое время, в поисках альтернативы, Серж пытался организовать интернациональную коммуну в глухом углу, чтобы строить правильный социализм, но тут он натолкнулся на "глубинный народ"

"Ночью я поднимался в свою очередь, одевался в темноте, чтобы не было заметно через щели в ставнях, крался к двери, открывал ее рывком и выскакивал на улицу, вооруженный рогатиной и заткнутым за пояс револьвером. Бойтесь удара топором из-за двери, делайте непрерывные обходы жилища, и так всю ночь. Крестьяне могли, но не желали ничего продавать «жидам» и «антихристам», то есть нам...три месяца голода и усталости вынудили нас оставить это предприятие".

Все эти разочарования привели Сержа в троцкистскую оппозицию, за участие в которой он был исключен из партии и сослан в 1933 в Оренбург. Ссылке посвящены очень яркие и жуткие страницы мемуаров – в стране царил голод, вызванный коллективизацией, разруха и нищета в провинции были ужасающи, ссыльным приходилось буквально сражаться за каждый кусок еды и топлива (пожалуй, тем, кто попал в политизоляторы, повезло больше, там хотя бы кормили регулярно). Серж тяжело болел, его жена повредилась рассудком, но он отказывался капитулировать перед Сталиным.

"Содержавшаяся прилично, насколько это было возможно в обстановке всеобщих лишений, больница лечила, главным образом, нищету. Она была полна больных и увечных, подлинным недугом которых было хроническое недоедание, отягощенное алкоголизмом. У сидевшего на щах из кислой капусты без жиров рабочего развивался абсцесс от простого ушиба, за абсцессом следовала флегмона, и, поскольку питание в больнице было очень скудным, это тянулось бесконечно. Дети были покрыты гнойниками. Крестьяне с отмороженными конечностями заполняли целые палаты; с пустыми желудками, одетые в заношенное тряпье, они плохо сопротивлялись морозу. Дезинфицирующие, анестезирующие и болеутоляющие, марля и перевязочные материалы, даже раствор йода – все поступало в недостаточных количествах, так что повязки, которые полагалось менять ежедневно, не менялись по три дня".

В итоге ему крупно повезло – в 1936 Сержа-Кибальчича выслали из СССР, под давлением французских интеллектуалов, в частности за него просил Ромен Роллан (а СССР в это время сближался с Францией, где у власти было левое правительство Народного фронта). В эмиграции Серж принимал участие в кампании в защиту Троцкого (хотя политически они разошлись), на каждом шагу сталкиваясь с европейским заговором молчания в отношении сталинского террора в СССР, да такой степени, что Серж был убежден: вся французская пресса подкуплена советскими агентами. После падения Франции в 1940, Сержу через Марсель и карибские острова удалось выбраться в Мексику, куда он прибыл уже после убийства Троцкого. Остаток жизни он прожил в этой стране, продолжая свой безнадежный крестовый поход за «социализм с человеческим лицом», подвергаясь нападкам со стороны местных сталинистов, на него было совершено несколько нападений, а после смерти Сержа в 1947 ходили слухи о том, что он был отравлен агентами НКВД. (Против Сержа в Мексике активно работал агент Коминтерна и советской разведки Отто Кац, один из героев мемуаров Кёстлера). Сын Виктора Сержа – Влади Кибальчич стал известным мексиканским художником.

Айзек Дейчер "Пророк в изгнании"

Третий том биографии Троцкого, написанной британским историком Дейчером, в прошлом польским троцкистом.
Повествование начинается с высылки Троцкого из СССР в Турцию в 1929, бывший вождь отплыл из Одессы на пароходе "Ильич" сопровождавший его агент ГПУ вручил ему конверт с 1500 долларов - выходное пособие от советского правительства. Троцкий очень сильно нервничал, он опасался, что Сталин сговорился с Кемалем, и что по прибытии в Турцию его схватят и выдадут на расправу белогвардейцам. Это, кстати, интересная тема - Троцкий постоянно в эмиграции боялся мести "белых", хотя с самого начала ему бы стоило боятся "красных", при этом никто из белогвардейских кругов всерьез и не планировал нападения на него (хотя могли бы, и советские агенты не мешали бы, а только помогли). Впрочем, была история связанная и с мнимым белогвардейским покушением: в 1931 официальный орган Компартии Германии газета "Роте Фане" сообщила, что белый генерал Туркул готовит покушение на Троцкого, чтобы затем свалить вину на советских агентов. Поскольку эта информация появилась только в немецкой коммунистической газете, Троцкий заподозрил, что "Роте Фане" обеспечивает алиби для убийц из ГПУ, после поднятого им шума в прессе и обращений к советскому правительству, история с покушением заглохла.
В Стамбуле, впрочем, Троцкого встретили хорошо - в советском консульстве ему с семьей отвели целое крыло. Из консульства его выселили только после того, как вышли первые публикации в западной печтати с критикой Сталина. После этого Троцкий снял виллу на острове Принкипо, где прожил затем четыре года (по иронии этот остров был местом ссылки оказавшихся в опале византийских вельмож). Содержание виллы и штата секретарем обходилось Троцкому в 12-15 тысяч долларов в год, расходы он покрывал за счет своих авторских гонораров - например, аванс отамериканского издательства за издание мемуаров "Моя жизнь" составлял 7 тысяч долларов, а в 1932 "Saturday Evening Post" заплатила 45 тысяч долларов за публикацию глав из "Истории русской революции".
В 1932 Троцкого лишили советского гражданства, вместе с группой эмигрантов-меньшевиков, сохранявших советские паспорта, кроме того, Лев Давидович томился в турецкой глуши и рвался в Европу, но большинство европейских стран отказывали ему в визе, опасаясь, что его приезд приведет к консолидации левых радикалов. Наконец, в 1933 он получил возможность выехать во Францию (еще в 1916 Троцкий был депортирован из республики за антивоенную агитацию, и только сейчас это распоряжение было отменено). Характерно, что против презда Троцкого одновременно выступили и крайне правые, и коммунисты. В обстановке секретности он поселился на вилле близ Руана (в Париже ему было находится запрещено). Пребывание Троцкого на французской земли сразу же отметилось несчастьями - едва он приехал в новый дом, как там начался пожар. Позже Лев Давидович получил разрешение поселится в городке Барбизон под Парижем, однако на долго там не задержался, информация попала в газеты и он был вынужден уехать на юг Франции (до туристического бума 60-х довольно запущенный край).
В 1935 началось сближение Франции и СССР, Троцкий почувствовал себя неуютно, и в том же году перебрался в Норвегию, где на выборах победила Трудовая партия. Однако и в Норвегии ему было неспокойно, после того, как в 1936 начались сталинские процессы над бывшими вождями партии, Троцкий развил бурную деятельность по разоблачению фальсифицированных обвинений, в ответ советское посольство стало давить на норвежские власти, чувствительно зависевших от импорта сельди в СССР, требуя заткнуть или выслать Троцкого. Не желая искушать судьбу, в 1937, по приглашению художника Диего Риверы Троцкий уплыл в Мексику, свое последнее пристанище, но это уже достаточно известная история.
Вообще, поразительно, насколько одиноким был голос Троцкого во время "московских процессов" 1936-38, члены комиссии Дьюи, включая самого почтенного философа, взявшиеся беспристрастно расследовать выдвинутые Вышинским обвинения, подвергались давлению и травли со стороны прогрессивных кругов, безоговорочно принимавших на веру любую сталинистскую ахинею, при том это были не столько даже собственно коммунисты, столько всевозможные либеральные попутчики, "свободомыслящие интеллектуалы". Впрочем, глядя как проходят общественные дискуссии на современном Западе, удивляться нечему. 

Вадим Роговин "Сталинский неонэп" (1934-1936)

Интересный том из большого цикла историка Вадима Роговина о троцкистской альтернативе сталинскому СССР. Роговин - идейный троцкист, но тем интереснее его оптика. Автор четко выделяет временной промежуток между чрезвычайщиной "великого перелома" и "большим террором", как своеобразную временную передышку, "неонэп", на который пошел Сталин, чтобы смягчить перенапряжение страны. Отмена карточек, поощрение потребления, ставка на привилегированные группы пролетариата ("стахановцы"), и одновременно окукливание правящей бюрократии в своих привилегиях - вот что было характерно для этого периода с точки зрения троцкистского анализа.
В то же время, Роговин подчеркивает, что некоторая либерализация экономической жизни сопровождалась закручиванием гаек в отношении внутрипартийной оппозиции, которые в итоге привели к массовому террору. Например, он утверждает, что подлинной репетицией спектакля московских процессов стали покаянные выступления бывших лидеров оппозиции на 17-м съезде партии, потеряв всяческое достоинство, когда еще их жизни ничего не угрожало, эти сломленные люди уже были морально подготовлены к печальному финалу. В то же время Роговин убежден, что если верхушка оппозиции капитулировала перед Сталиным к 1934, то число ее сторонников в низовых коммунистических рядах не убывало (что в свою очередь стало основанием массовых чисток 1937, т.е. троцкистов в партии действительно было много).
Уделяет Роговин внимание феномену популярности сталинского СССР среди западной левой интеллигенции, несмотря на все репрессии, культ личности Сталина и т.д., помимо очевидного страха перед фашизмом в Европе, и не для всех очевидного масштаба покупки лояльности, на который шел советский режим, Роговин называет и еще одну причину - отказ Сталина от идей "мировой революции", переход к политике "Народного фронта", коммунисты теперь воспринимались как часть общедемократического лагеря, стали приемлемы для "буржуазной интеллигенции".

Броненосец "Севастополь"

Оказывается в нацистской Германии был снят свой антикоммунистический ответ "Броненосцу "Потемкину" - фильм "Белые рабы: Броненосец "Севастополь" (1937), посвященный жестоким убийствам революционными матросами русских офицеров во время революции 1917. Известно, что Геббельс был в восторге от работы Эйзенштейна и мечтал о "зеркальном" идеологическом жесте. Пожелание Геббельса исполнил режиссер Карл Антон, чешско-немецкий режиссер, перебравшийся в Берлин из Праги в 1935. Сценарий основывался на репортажах немецкого журналиста Чарли Лорингофа, работавшего в годы 1-й мировой войны на Восточном фронте, а после Брестского мира наблюдавшего за нравами Советской России. Интересна судьба фильма - несмотря на то, что фильм был успешен в прокате, в 1939, после заключения пакта Молотова-Риббентропа, он был снят с экранов, чтобы не раздражать новых союзников (в СССР также была приостановлена антифашистская пропаганда). В 1941, после нападения на СССР, прокат, естественно, возобновили, но уже под названием "Красное зверье", окончательно фильм был запрещен в 1945. Интересный факт: съемки фильма проходили в Югославии, в роли броненосца "Севастополь" выступил югославский эсминец "Дубровник" (в 1941 он был захвачен итальянцами, затем в 1943 немцами, которые в 1945 потопили его, не желая сдавать союзникам).

Эренбург "Лето 1925 года"

Прочитал роман Ильи Эренбурга "Лето 1925 года" (по случаю 130-летия автора решил восполнить пробелы в его творчестве). Здесь Эренбург ещё фонтанирующий образами модернист, местами срывающийся в избыточную игру слов, местами совершенно пронзительный. Его лирический герой, альтернативный Илья Эренбург, эмигрант из Советской России, застряв в Париже без денег, опускается на социальное дно, бродяжничает по раскаленному жарким летом городу, голодным глазом рассматривает буйство буржуазного разложения. В итоге он знакомится с итальянским анархистом и подряжается за деньги убить вожака французских фашистов, влюбляется в немецкую подружку ревнивого анархиста, в этот интернационал вмешивается ещё и советский гражданин из торгпредства, самоуверенный нахал, который также не устоит перед соблазнами парижской жизни.
Этот роман Эренбург действительно писал в период безденежья в Париже, исполненный жалости к самому себе, впоследствии он назвал "Лето 1925 года" самой грустной своей книгой. Интересно, что в СССР роман был издан оперативно, в нем увидели очередную критику буржуазного Запада, плюс был разгар НЭПа с относительной свободой книгоиздания.

Давид Мотадель "Ислам в политике нацистской Германии (1939-1945)".

Прочитал книгу Давида Мотаделя «Ислам в политике нацистской Германии, 1939-45» (М., Издательство Института Гайдара, 2020). Поскольку раньше этой темой особо не интересовался, открылся новый мир: у нацистов работал целая фабрика пропаганды, направленная на мусульман – от радиостанций на арабском и тюркских языках до изготовления традиционных талисманов. Целая команда востоковедов (многие пришли в этот «восточный проект» еще в период союза Германии и Османской империи в 1-ю мировую войну), работала над доктриной союза нацизма и ислама, которая должна была подорвать колониальные владения Британии и нацреспублики СССР. К проекту удалось привлечь видных деятелей исламского мира, например, иерусалимского муфтия Аль-Хуссейни. В ход шли самые экзотические аргументы: «Эрвин Эттель, тогда занимавший пост посланника в Тегеране … сообщил, что многочисленные шиитские «духовные лица» говорят с народом «о древних пророчествах и снах, толкуя их в том смысле что двенадцатый имам был послан в мир Аллахом в облике Адольфа Гитлера». Эттель предложил поддержать эти тенденции».
Интересно, что сам Гитлер высоко оценивал ислам как «религию воинов», а в «застольных беседах» сокрушался по поводу того, что мусульмане в свое время не завоевали Европу, освободив ее от разлагающего воздействия католической церкви. Он был уверен, что более сильная арийская раса оттеснила бы арабов-семитов от власти в халифате, так что в конечном итоге во главе этой мусульманской империи оказались бы исламизированные немцы.
Несмотря на то, что на пропаганду были брошены большие силы и средства, в практической плоскости дела шли не очень успешно – во многом, несмотря на вроде бы серьезную экспертизу, из-за глубокого непонимания устройства исламского мира, и при этом самоуверенного фантазирования, свойственного нацистской идеологии. Например, немцы упорно пытались слепить из упомянутого выше муфтия Аль-Хуссейни, своеобразного «римского папу» для мусульман, игнорируя децентрализованность и демократичность этой религии; в духе знаменитого путинского афоризма «не делали разницы между суннитами и шиитами». Сказывалось и противоречие между желанием привлечь мусульман на свою сторону и расизмом, лежавшим в основе режима, причем второй часто проявлялся на низовом уровне, среди офицеров и солдат, третировавших мусульман, вопреки указаниям руководства. Однако, к середине войны, прагматические соображения по привлечению боевой силы из мусульман, стали перевешивать расистские аргументы.
«Во время битвы за Францию в 1940 году имперская пропаганда еще использовала ужасные фотографии, где режущие скот военнопленные-мусульмане выглядели кровожадными дикарями. Но уже в 1943 году Хайгендорф рекомендовал немецкому персоналу Восточных легионов терпимо относиться к ритуальному забиванию скота. Хотя, согласно его пояснениям, «у магометан свой взгляд на забой крупного рогатого скота, который кажется немцам отвратительным», немецким офицерам все же предлагалось «избегать преждевременных, несправедливых и резких суждений» на этот счет.
В итоге нацистской Германии не удалось добиться всеобщего восстания мусульман против союзников, во многом из-за своего доктринерства и недооценки особенностей мусульманских сообществ. Хотя местами, как например, на Балканах, среди босняков и албанцев, они добились впечатляющих результатов, как и смогли привлечь на свою сторону часть советских мусульман, недовольных преследованиями религии коммунистами. Уже в эпилоге Мотадель описывает, как остатки нацистского «восточного проекта» были взяты под крыло американскими спецслужбами во время «холодной войны», он отмечает, что американские эксперименты по использованию мусульманских движений в своих интересах привели в итоге к возникновению современного радикального исламизма, направленного в т.ч. против США.

Пол Джонсон "История евреев" - 2

Царь Ирод, меж тем, оказался очень прогрессивным челом.
"Евреи диаспоры видели в Ироде своего лучшего друга. Кроме того, он был в высшей степени щедрым покровителем, ибо выделял средства на синагоги, библиотеки, бани и благотворительные структуры, а также побуждал и других поступать таким же образом; поэтому именно во времена Ирода евреи впервые прославились маленькими оазисами благоденствия, которые они устраивали в своих общинах в Александрии, Риме, Антиохии, Вавилоне и других местах, где заботились о больных и бедных, вдовах и сиротах, помогая посещать заключенных и хоронить умерших...Своими деньгами, организаторским талантом и энергией он без чьей-либо помощи сумел спасти Олимпийские Игры от упадка и добился того, что их стали проводить регулярно и с подобающей пышностью. В результате имя его завоевало почтение у многих островов и городов Греции и он удостоился титула пожизненного президента Игр. Он выделял крупные суммы на общественные и культурные цели в Афинах, Ликии, Пергаме и Спарте, отстроил заново храм Аполлона на Родосе, обнес стенами взамен разрушенных Библос, дал Тиру и Бейруту по форуму, а Лаодицее – акведук, театры Сидонум Дамаску, гимназии Птоломансу и Триполи, а также фонтан и бани Аскалону. В Антиохии, которая была тогда крупнейшим городом на Ближнем Востоке, он вымостил камнем главную улицу протяженностью 4 километра и построил по всей ее длине колоннаду, которая защищала бы горожан от дождя, причем все это сооружение было облицовано полированным мрамором. Почти во всех этих местах обитали евреи, которые купались в отраженных лучах славы своего необыкновенно щедрого брата по вере в Яхве". (стр. 166-167).

Пол Джонсон "История евреев"

"Именно в изгнании евреи, лишенные своего государства, обратились к номократии, добровольно подчинившись власти Закона, которую можно было проводить в жизнь только при общем согласии. Ранее ничего подобного в истории не наблюдалось...И, наоборот, следует обратить внимание на то, что, когда израильтяне (а позднее – евреи) перешли к процветающей оседлой жизни и самоуправлению, им оказалось чрезвычайно тяжело сохранить свою религию в чистоте и неприкосновенности...Иеремия первым ощутил вероятность того, что безвластие и добродетель связаны между собой, вследствие чего чужое правление может быть предпочтительнее своего. Он приближается к концепции того, что государство неизбежно есть зло". (стр.123-124)

Айн Рэнд в ЖЗЛ

На досуге прочитал вышедшую в серии ЖЗЛ биографию Айн Рэнд историков Л.Никифоровой и М.Кизилова. Книга занимательна тем, что биографы сосредоточились не на американском этапе жизни писательницы, который в целом хорошо известен, а на годах, которых она провела в России еще под именем Алисы Розенбаум. Хотя иногда авторы чересчур увлекаются знакомым им материалом (они крымчане) – так, например описание евпаторийской гимназии, в которой Рэнд училась в годы гражданской войны, занимает, на мой взгляд, неоправданно много места. ЖЗЛ, скажем так, консервативная серия и без ремарок вроде «либерально-презрительное отношение Айн Рэнд к своей стране и её культурному наследию» не обошлось. Но в целом книга мне понравилась, авторы достаточно объективны и доброжелательны к своей героине.
Из интересного: узнал, что у Айн Рэнд до отъезда в США в 1926 вышло две книги (точнее, брошюры) на русском языке, обе были посвящены американскому кинематографу: биография звезды немого кино Полы Негри и «Голливуд – американский кино-город», причем вторая (и единственная) вышла под ее настоящим именем. Книга о Голливуде была такой хвалебной по отношении к «буржуазной фабрике грез», что издательство вынуждено было снабдить ее погромным партийным предисловием (вообще, изданы такие книги могли быть только из-за того, что на дворе стоял НЭП с его относительной свободой неполитического книгоиздания). Причем, почерпнув информацию о Голливуде из зарубежных журналов, она писала так будто сама побывала там 😊 Хотя в итоге это и стало самосбывающимся пророчеством.
Интересна также судьба семьи Розенбаумов, которые после отъезда Алисы в Америку, осталась в Советской России. До революции ее отец был преуспевающим владельцем аптеки на Невском в Петербурге, после 1917 ее, конечно, национализировали, и он перебивался заработками в системе советского здравоохранения. Мать работала преподавателем и переводчиком художественной литературы (в частности, перевела «Американскую трагедию» Драйзера и «Морского ястреба» Сабатини), и вполне приняла советскую власть. Алиса состояла с ними в переписке до 1937, отправляла посылки из Америки, характерный эпизод – она послала сестрам два комплекта пижам, которые по советским меркам были такими шикарными, что сестры ходили в них на вечеринки. Рэнд пыталась и вытащить родных из СССР, но выезд им не был разрешен. Родители Рэнд умерли в начале 2-й мировой войны, отец в 1939, мать в 1941, сестра Наталья погибла в блокадном Лениграде в 1942, во время авианалета.
Вторая сестра Элеонора была эвакуирована из Ленинграда, вернулась уже после войны, возобновить связь с американской сестрой она не рискнула (да и не знала ничего о ее новой жизни), и Рэнд была убеждена, что вся ее родня погибла в годы войны. Уже во время «разрядки» в журнале «Америка», издававшемся Госдепом для СССР, Элеонора обнаружила портрет сестры и узнала, что она стала известной писательницей. Через редакцию журнала она связалась с Алисой, которая немедленно стала добиваться ее выезда в Америку. Элеоноре с мужем разрешили визит (намекнув, что они могут не возвращаться). Однако встреча сестер вышла неудачной, Элеонора была запуганным советским человеком, боявшимся своих и американских спецслужб, что временами трансформировалось у нее в совковый снобизм, и с Алисой, ставшей певцом американского капитализма, общий язык не нашла. Вдобавок Элеоноре не понравились книги Айн Рэнд и ее идеи, впоследствии она язвительно говорила, что хотя Алиса отвергает альтруизм, хименно альтруизм ее семьи позволил ей собрать деньги и уехать в Америку.  Окончательно они рассорились из-за Солженицына – Элеонора стала восторгать его творчеством, чем привела сестру в бешенство (как раз вышло «Письмо вождям Советского Союза», в котором Солженицын призывал советскую власть брать на вооружение православие и народность). В итоге Элеонора вернулась домой, она пережила сестру, скончавшуюся от рака легких в 1982. После крушения СССР Элеонора вернулась к иудаизму, дала серию интервью для исследователей из Института Айн Рэнд и умерла в 1999 в возрасте 88 лет.